Оперуполномоченный то ли устал, то ли ему скучно опрашивать свидетелей того, как человек просто умер в чужом дворе.

Воспользовавшись паузой, во время которой опер пребывал в задумчивости, я тоже задаю ребятам вопрос:

— Насколько я понимаю, вы все живете в этом дворе?

— Ну да.

— И этого человека вы видите здесь впервые?

Высокий, на полголовы возвышающийся надо мной, акселерат сказал, немного помявшись:

— Да нет, видели и раньше…

— Часто?

— Раза три.

— При каких обстоятельствах?

— Ну мы в беседке сидим иногда, базарим, курим. А он через двор проходит по дорожке, как раз мимо нас.

— В какое время это было?

— Вечером, после семи…

— А чем он вам запомнился?

— Мы один раз его решили на жлобство проверить. Он как раз мимо проходил. Я и говорю: мол, господин полковник, закурить не найдется? Народ часто шугается…

Неудивительно, мельком подумал я: все в черной коже, волосы дыбом, цепи на груди висят такие, что ими и убить можно…

— …боятся, в общем. А он ничего, подошел, говорит: какой я вам, пацаны, господин, а курить, говорит, вредно. Но пачку сигарет отвалил.

— Какие сигареты?

— «Винстон».

— К кому он приходил, не знаете?

— Не. Он только через двор проходил, и все…

Когда я оставил парней в покое, ко мне подошел Слава:

— Ты домой-то собираешься ехать?!

— Конечно!

— Так поехали! Ребята подбросят. Что ты к ним с вопросами своими пристал?

— Привычка дурная, — виновато сказал я.

Портфель Скворцова мы спрятали в сейфе у Грязнова, не хотелось из деликатности заставлять водителя делать лишний крюк, ему еще полночи по городу мотаться.

Дома все давно уже спали. Признаться, давно пора было и мне. Но, видно, первый порог усталости прошел, а второго ждать минут сорок. От водки или от напряжения побаливает голова. А может, она болит к перемене погоды. С тех пор как в Афганистане доблестные бойцы спецназа проверили на прочность мой черепок, он стал в дополнение ко всем прочим выполнять функции живого барометра.