Подошел Грязнов, спросил:
— Гильза небось?
— Гильзы, — уточнил я.
После чего мы оба, как по команде, опустились на корточки, чтобы осмотреть это место до миллиметра. Я подобрал еще несколько гильз, затем Слава меня окликнул:
— Подойди-ка, только осторожно, не наступи.
— Что нашел?
Когда я подошел почти вплотную, он ткнул пальцем в асфальт перед собой:
— Смотри. Видишь?
Как следует всмотревшись, заметил, что на корке льда, покрывающего дорогу серо-седой пленкой, темнеет пятно с неровными, размытыми краями.
Мы со Славой посмотрели друг на друга, он вздохнул и осторожно ногтем поскреб подмерзшую поверхность пятна и растер грязь между пальцами и даже понюхал.
— Не бензин, Александр Борисович, и не то, что вы подумали!
Я хмыкнул:
— Не навязывай мне свою профессиональную испорченность, Слава! Кровь?
Он кивнул.
— Значит, криминалистов надо напрягать.
— Они уже едут, — оглянувшись, сказал Слава.
Через несколько минут участок шоссе, на котором был смертельно ранен американец, напоминал съемочную площадку киношников, выехавших на натурные съемки. Но мы со Славой не принимали участия в деловитой суете специалистов научно-технического отдела. Мы отправились на Петровку греться и изучать результаты опроса жителей близлежащих к месту перестрелки домов.
2
Честно говоря, в последние годы приходится все меньше и меньше рассчитывать на помощь очевидцев и тем более свидетелей. Запуганный народ предпочитает занимать позицию трех классических китайских обезьянок: не вижу, не слышу, не говорю. В случае, который свалился на нас со Славой за два часа до полуночи, на обилие очевидцев рассчитывать не приходилось. Если учесть, что стрельба на дороге происходила между двадцатью и двадцатью одним часом, мы имеем пик глухого времени, когда основная масса обывателей ужинает и смотрит по телевизору, как работают террористы в других странах. И даже если они слышали стрельбу за окном, вряд ли бросились на улицу полюбопытствовать, что происходит. Москва к выстрелам привыкла.